ЧУЖИЕ И СВОИ
Текст: Мария Кингисепп
Начинающий режиссер Анастасия Нечаева под руководством Семена Спивака выпустила на малой сцене Молодежного театра на Фонтанке достойную премьеру — трагикомедию «Игроки» по одноименной пьесе Николая Гоголя — и заняла в работе своих однокурсников, вошедших в труппу и стажерскую группу театра, а также более старших выпускников мастерской Спивака.
Художественный руководитель театра и постановки Семен Спивак явно видит в этой работе потенциал, раз помог превратить дипломный студенческий спектакль в репертуарный. Это частая ситуация для Молодежного театра, где априори, следуя названию, привечают молодежь, особенно «спиваков» — учеников Семена Яковлевича. А Анастасия Нечаева, можно сказать, в театре на Фонтанке выросла (ее родители Роман Нечаев и Александра Бражникова – артисты Молодежки). Неудивительно, что режиссеру-дебютанту удалось поймать и передать волшебный флер, особый шарм, которыми славятся здешние постановки.
Спектакль получился легким, животрепещущим — несмотря на трудную, болезненную тему, которую он поднимает. Мошенничество, предательство, повсеместный циничный обман — то, с чем все мы сегодня сталкиваемся на каждом шагу, преподано с таким чарующим изяществом, что зритель готов оправдать и простить харизматичных героев, что бы они ни творили (а творят они всяческие бесчинства). Хотя бы потому, что они молоды, счастливы, талантливы и до самой развязки кажутся не подлецами, а славными ребятами, добрыми товарищами: это одна команда, и вместе они — сила.
Виртуозный карточный игрок Ихарев (Федор Фролов) встречает в одном провинциальном трактире компанию себе подобных шулеров, заядлых картежников, бесстыдных мошенников: обаятельного Утешительного (Матвей Черников), азартного Швохнева (Антон Перфильев) и чудаковатого Кругеля (Станислав Горелов). Приятели вместе вчистую обыгрывают доверчивого помещика Глова и его нерадивого сына-увальня Александра (с обеими ипостасями прекрасно справляется симпатяга Федор Оревин-Бруни), причем делают это красиво, задорно, бойко и цинично. Такова фабула — сюжетная канва. Интрига, однако ж, оказывается куда более замысловатой, а суть — жестокой.
Обаятельные и привлекательные антагонистические силы действуют с фигой в кармане, подспудно, аккуратно, нежно и ласково подводя героя-протагониста к шокирующему повороту сюжета. Спектакль незаметно, сцена за сценой, смещает акценты. От заложенной в пьесе житейской ситуации «обманщики обманули обманщика» исполнители выстраивают психологически усложненный ход: метаморфоза «от чужих — к своим». Главный герой, тот еще манипулятор, сам становится жертвой коварной манипуляции потому лишь, что всецело (хочется сказать — сдуру, но он далеко не дурак) доверился чужим, незнакомым, по сути, людям, позволил лицемерам убедить себя в том, что он — свой среди своих. Как в пушкинском «Признании»: «Ах, обмануть меня не трудно!.. Я сам обманываться рад!»
А «настоящие преданные друзья» оказались самыми настоящими предателями. Они хитро играют на чувствах: человек встречает единомышленников, с которыми ему интересно и весело, открывается им, верит безоговорочно, радуется совпадениям — и он в ловушке. Его равнодушно, хладнокровно разыгрывают как козырную карту, пока он упивается победами, радостно обманывается, заинтересованно горит общими интересами, включается в предложенную игру со всей эмоциональной горячностью молодости.
Впрочем, горячи и молоды в спектакле все — и этим он особенно подкупает. А проникновенный лирический тон не дает скатиться в нравоучительную драму. «Игроки» полны интересных находок, нанизанных на основу из немудреных постановочных приемов. В пьесе — девять мужских ролей, постановщики вводят еще девять женских. Это восемь служанок в трактире, они же — цыганки, задача которых — подыграть шулерам, отвлечь внимание жертвы обмана песнями и танцами, усыпить бдительность типичными женскими уловками. И насколько служанки бесстрастны и застегнуты на все пуговицы, настолько же цыганки непринужденны и раскованны.
Напряжение маскируется за сосредоточенностью игроков, нарастает незаметно, но действие получает регулярную эмоциональную разрядку, порой даже слишком обильную, так что значительная часть спектакля представляет собой искрометную комедию, а временами намекает на потешный водевильчик с элементами увлекательного детектива. В череде небанальных, зрелищных музыкальных номеров (хореограф Евгения Лыкова) есть что-то кинематографическое, и порой кажется, что над артистами вот-вот закружит камера.
Танцы, напротив, предельно театрализованы, утилитарны: их немного, но каждый подчеркивает суть сцены, глубину и яркость внутренних переживаний. Танец — карточная игра с эффектными «стоп-кадрами» в моменты скидывания карт и выполнения трюков... Роботизированные перемещения служанок-горничных и их «зажатый» канкан с каменными лицами... «Цыганочка с выходом»: по знаку шулеров — подходы и послушные отходы цыганок с гитарами подальше от игрального стола... Победные танцы на столе победителя-триумфатора за минуту до проигрыша... Жгучее испанское танго в исполнении Ихарева и Аделаиды Ивановны: так герой называет, одухотворяя, свою любимую колоду карт, а играет эту роль Светлана Кутейникова, роковая рыжеволосая красотка с невинным кукольным личиком и хитрым лисьим прищуром. Ее длинные красные перчатки — яркий акцент, метафора страсти и власти, инструмент подсказок воспаленного подсознания...
Пластика здесь служит не отдельными хореографическими вставками, а логичным развитием мизансцен в зависимости от состояния игроков «в моменте» (музыкальное оформление Алексея Александрова). И даже эпизод, во время которого игроки после трудов неправедных спят вповалку на одной кровати, уютно свернувшись калачиком (одного из них сон сморил прямо в дверях, да так, что ноги остались в комнате, а голова похрапывает в коридоре), становится выразительным пластическим решением, пусть и в статике.
В оформлении визуально доминируют основные цвета колоды карт: черный, красный и белый. На «вторых ролях» — нагловатый бутылочно-зеленый, спокойный темно-синий и благородный бежевый. Характерно, что у каждого шулера — свой стилек в одежде и соответствующий менталитету головной убор (художник по костюмам Дмитрий Бушковский). Своеобразное, растянутое в длину пространство малой сцены Молодежного театра (в историческом здании бывшего катка, стены которого живописно увиты диким виноградом) освоено изобретательно, но при этом очень логично и емко (художник-постановщик Владимир Кутейников). Ключевые события происходят на авансцене, в комнате Ихарева: здесь встречаются и знакомятся, прощаются и расстаются, принимают решения, умываются, бреются, едят, пьют, спят, поют, танцуют, смеются, радуются жизни и ужасаются лжи. Площадка практически пуста. Одна-единственная кровать, покрытая одеялом с крупным «бубновым» отпечатком посередине. Один-единственный круглый стол, за которым происходят роковые события. Скромный комод подле двери, на котором примостился патефон. Двустворчатых дверей — четыре штуки: одна ведет в комнату, где обретается Ихарев, и еще три расположены в длинном коридоре, что прячется за черной «маскировочной» сеткой. Когда нужно, она полупрозрачна и позволяет видеть, что происходит за стеной. Когда внимание зрителя не должно отвлекаться ни на что, кроме эмоционального накала страстей, сетка превращается в глухую темную стену: такой сценографический прием сам по себе напоминает карточный фокус.
Ихарев, Утешительный, Швохнев и Кругель в спектакле — это четыре разных темперамента, которые сошлись характерами на общей всепоглощающей страсти к игре, аферисты, что слились ненадолго в феноменальный гармоничный союз. За подобным сочным антуражем трагическая развязка хоть и становится неожиданностью как для главного героя, так и для публики, но смотрится сглаженной, щадящей. Будто добрый доктор загодя щедро подсластил горькую пилюлю больному с неизлечимым диагнозом «игромания». Режиссер еще и сочиняет свой финал, делая его открытым. С одной стороны, он обличает, но с другой — вселяет надежду, не дает впасть в отчаяние бедному герою и не расстраивает зрителя.