Алексей Одинг: «Я стал фаталистом благодаря профессии: всё, что твоё, всегда было, есть и будет твоим…»
Текст: Елена Шарова
Необыкновенно харизматичный, убедительный и основательный в любой роли, вдумчивый и упорно старающийся дойти на сути каждого своего персонажа, обладающий характерным, узнаваемым, хрипловатым голосом, который обожают представительницы прекрасного пола, как известно, любящие ушами... И все это - Алексей Одинг, артист Молодежного театра на Фонтанке, службе в котором он отдал более четверти века. Перечислять сыгранные и играемые им ныне роли - занятие неблагодарное: их множество - самых разных, комичных и философских, зловещих и благородных. Главное - можно не сомневаться: Алексей подходит к каждой с необыкновенным вниманием, ответственностью и с душой. В январе он отпраздновал славной юбилей - всего-то пятидесятилетие: так что впереди у нас еще много увлекательных встреч с его такими разными героями. (1)
-Алексей, когда и как в вашу жизнь вошла сцена?
-Окончил восемь классов - и мама сказала, что надо поступать... куда-нибудь на инженера... Я-то спрашивал, почему бы мне в 11-й класс не пойти, но мама ответила: «Куда тебе, ты что, хорошо учишься? Институт тебе не светит никогда в жизни! Иди, профессию зарабатывай. Сейчас электроника на подъеме, будешь телевизоры, магнитофоны чинить, у тебя ж в математике всё хорошо»...
В 1991-ом году, на первом курсе Инженерной Школы Электроники, куда поступил вообще без проблем, я попал в театральный кружок: меня это очень зацепило. Так уж вышло, но в электронике я совершенно ничего не понимал - в высшей математике ещё куда ни шло, но телевизор чинить так и не научился. «Егоров, - сетовали, разводя руками, педагоги, - ну куда ты собрался в электронику!» Они ставили мне зачёты только потому, что вся общественная жизнь нашего техникума стала держаться, можно сказать, на мне...
Появилась своя рок-группа, я писал песни, мы даже пару выступлений дали - в масштабах нашей школы. Успехов и удовлетворения не ощутили. Я понял - чтобы на профессиональную сцену выходить, надо учиться. Однажды на третьем курсе меня вдруг вызвали в деканат и объявили: «Короче, так... Мы делаем тебе хороший диплом о полном среднем образовании и ступай-ка ты ... в театральный». Я был рад. Лучшего исхода в моём случае было не придумать. Мама не приняла моего выбора и предчувствовала, что пришла пора идти мне в армию.
А я и в армию был не против идти, сам пришёл в военкомат, признался на медкомиссии: «Знаете, у меня переломный момент в жизни. Пожалуйста, дайте мне возможность поступить в театральный, на артиста. Если я поступлю, то буду учиться, а если нет, то даю вам честное слово, что приду по осени и пойду служить». Они мне, как ни странно, поверили, отпустили с призыва, и отправился я поступать в театральный. И как-то легко поступил... Правда, если бы не Семен Яковлевич Спивак, меня бы ни один мастер не взял, я точно знаю. В приёмной комиссии все абсолютно были уверены, что я в театральный на спор поступаю: типа, выпивала молодёжь в соседнем дворе, вот и забились на бутылку портвейна от нечего делать. Прикид у меня был панковский, лысая башка, феньки на руках, стоптанные берцы, папироса во рту... Из репертуара — исключительно антология русского рока.
Не знаю уж, предназначение это или судьба... Я и в театр первый раз сознательно почему- то попал именно в Молодёжный, на спектакль о рок-музыканте «Смерть Ван Халена». Дело было за два года до поступления: ещё даже не думал ни про какой институт. Купил билеты, девушку пригласил, спектакль нам очень «зашёл2 тогда, помню... Мистика какая- то...
Никогда не задумывался о предназначении. У меня была группа, а что-то не получалось, и мне надо было научиться законам сцены, как брать зал. Вот в этом я и нашёл для себя очень большой интерес.
- Значит, учились вы профессии у Спивака?
-А тут низкий поклон Михаилу Геннадьевичу Черняку: он меня на первой консультации посмотрел и пропустил. Я его потом спрашивал: «Миша, как ты меня, такого неформала не забраковал?»
Он ответил: « А ты был такой чудной, думаю, ну, пусть мастер повеселится». Да там у всей приёмной комиссии разговоры были про меня да про Рому Агеева. Виолетта Георгиевна, наш педагог, царствие небесное, ругалась: «Егоров, Агеев! Ну, на кого вы похожи?! Профессор Куницын, как видит вашу парочку на Моховой, переходит на другую сторону улицы, ему страшно! Вы же выглядите, как бандиты с большой дороги! Кто вас взял?!»
Веселились, жили, мечтали... Как сейчас помню, когда увидели свои фамилии в списках поступивших, аж летели по Моховой: «Когда же мы, наконец, будем творить на сцене?!»
Многого я в институте, честно говоря, не понимал вообще. С учителями в школе у меня сложилось, а вот в институте как-то не очень. Дочка моя сейчас тоже учится на артистку, педагога по сценической речи зовут как мою супругу - Алла Борисовна, так я, когда первый экзамен их по сценической речи увидел, сразу понял, для чего этот предмет будущему артисту нужен. А мы пять лет отучились и все время завидовали другим курсам, где был педагогом Юрий Андреевич Васильев: они уже на втором, третьем курсе с литературными спектаклями ездили на какие-то фестивали по заграницам, а мы даже на дипломе только скороговорки читали. Я не понимал, зачем мы пять лет ерундой какой-то страдаем- сцена всему научит сама. Театральный институт меня разучил смеяться. Я ведь до поступления анекдотов много знал...(2)
- Что ж так жестоко?
- Потому что меня учили, что искусство - это очень серьёзно, что театр - это храм. А в храме какие уж смешарики. И Семен Яковлевич нас глубоко воспитывал: «Прежде чем что-то показать, нужно заслужить право, тему обдумать, понять, что вы мне, взрослому человеку хотите сказать».
Сейчас, может быть, системы другие и подход не тот: «Пробуйте, пробуйте, неважно что, лишь бы на площадку...» Но - если, допустим, нет навыков сценического движения, то почему-то князь Болконский выходит на площадку горбатым... Как-то не особенно придают этому значения. А артист должен владеть своим телом - это наш инструмент. В такого Болконского я сразу не верю. Я же помню роман, кино смотрел с великими артистами...
Для меня настоящие актеры - послевоенная плеяда: Папанов, Никулин, Леонов, Шукшин, Смоктуновский... Им и играть-то, кажется, ничего не надо было — такая жизнь, такие масштабы их личностей! У них все в глазах.
Современные артисты не хуже и не лучше - они другие. Меня, порой, они не очень цепляют, так как не хватает глубинного осмысления затронутой ими темы, да и тема, порой, отсутствует вовсе... А самое интересное для меня в искусстве - заниматься изучением проявлений человеческого духа. Для этого требуется свободное время, а его сейчас катастрофически не хватает.
Сам я много чего отыграл, раньше любил выходить на сцену, а сейчас - с возрастом, что ли - мне больше нравится репетировать, познавать новое, учиться... Я воспринимаю свою профессию как службу, практически не разделяя жизнь на работу и досуг, потому что чувствую, что нельзя нам как-то дежурно относиться к своему делу, все время нужно себя будить, быть в форме, искать живое, шевелить себя, гореть, одним словом, чтобы в наши такие тяжёлые времена всегда иметь сказать людям что-то особенно важное, ибо многие в этом очень нуждаются. (3)
Так что говоря о призвании, могу только одно сказать - это судьба. Я и фаталистом - то стал благодаря своей профессии: все, что твоё, всегда было, есть и будет твоим или придёт рано или поздно. Очень благодарен Богу за то, что он меня оберегает от ненужного. Я иногда могу не понимать, для чего мне то или другое вдруг приходит. Но через какое-то время - и два, и три года может пройти - казалось бы, нелогичные какие-то поступки и дела на тот момент, становятся понятными. Это даже не я принимаю решение, а оттуда, сверху как-то всё само приходит, и всё происходит само собой, и всё в твою пользу.
Главное при принятии решений не спешить получать результат сразу, не форсировать события, нужно уметь терпеливо ждать. Вот еще о судьбе и мистике. Когда я был молодой, очень мечтал о семье, и Семен Яковлевич на первом, помню, курсе мне сказал: «Или в 24, или 27 лет ты женишься» - «Почему в 24 или 27?» - «Понимаешь, я закрываю глаза, концентрируюсь на тебе. И у меня перед глазами огненный круг, такой, через который тигры прыгают в цирке. А там, не поверишь, как молниями, две цифры высекаются. Одна точно цифра «два», а вторая то ли «четыре», то ли «семь», точнее не скажу». Так и вышло: я окончил институт, влюбился без ума в свою будущую жену, ухаживал за ней, добивался ее любви три года, три месяца и три дня - как в сказке. Женился - в 24, в 27 родилась дочка.
- А почему фамилию её взяли? Она вам, конечно, очень подходит...(12)
- Не все восприняли этот мой выбор правильно. Но опять же Семен Яковлевич подсказал: «Ты меняешь энергетику своего рода. Это очень серьёзно». Я не для того, чтобы пропиариться, так сделал, это был не выпендрёж. Я боролся за свою любовь, я отдал ей всё, что имел. -Откуда такая интересная фамилия вообще появилась? -Она немецко - шведская. Но - трансформировавшаяся после революции. До революции она писалась как Один с «ер» - «твердым знаком» на конце. А после переворота 17 -го года, при новом алфавите не знали, что делать с «ер», - вроде похожа на письменную «г». Так и появилась фамилия Одинг. Я влюбился раз и на всю оставшуюся жизнь и считаю, что всё сделал правильно, родственники меня не осуждали, от родителей я не отказывался. А если действительно надо как-то менять энергетику рода?
- Получается, что вашим дипломным спектаклем стал спектакль 1998 года, который вы играете до сих пор - «Крики из Одессы». Раньше Беня был для меня таким романтичным бандитом из забавных рассказов Бабеля, а у вас он - злой... (4)
- Второго мая этому спектаклю будет 28 лет, и основной состав там неизменен, хотя вводы были.
Когда мы ставили спектакль, специально убрали суржик одесский, у нас никто по- еврейски - то не говорит, хотя очень тянет на это бабелевский текст. Но Спивак выжигал это из нас это калёным железом, поэтому, вероятно, и не романтический такой герой получился. Он больше, скорее, похож на бандитов из девяностых. Мы ставили перед собой задачу показать суть отношений между отцами и детьми, между Беней и отцом.
Да, Беня злой, но за что он борется? Ведь если бы не Беня, то семьи бы и не стало, папа продал бы своё дело и укатил бы в Бессарабию с молодой любовницей сады выращивать. А что было бы с тремя детьми и с мамой? - Они по миру бы пошли. Тут понятен человеческий мотив сына. Да, может быть, он жёсткий, а как по - другому? - Папа-то такой упёртый, попробуй его переломи. Слов он не понимает, он влюбился и всё. А у всех жизнь вокруг рушится. Да, это страшно, конфликт очень жестокий. Этот конфликт был, он и сейчас есть, у нас дети разве родителей не убивают? Или, наоборот: я тебя породил, я тебя и убью. Да, он не романтизирован до такой степени, как у Бабеля, но мы никогда его не делали романтиком. Да и пьеса и «Одесские рассказы» - они немножко разные. В рассказах - история о том, как Беня стал Королём бандитской Одессы, в пьесе это уже как данность. Он - нормальный парень, который как умеет, так и решает свои дела. Да, жёстко, но он - человек улицы, не в библиотеке работает.
-Чем вы объясните такую долговечность этого спектакля вообще и спектаклей Молодежки, в частности? Я читала, что средняя жизнь постановки - пять - семь лет, и это хорошо. И ведь надо же не перегореть...
- Станиславский считал, что жизнь целого театра ограничивается пятнадцатью годами...
Не знаю, бывают, как в любом театре, и у нас удавшиеся спектакли, не очень удавшиеся.... Вот в этом, наверное, сложность и состоит, что вот уже 28 лет, раз в месяц ты должен искать в себе, родить в себе этого нового Беню. Сколько сыграно, передумано, проанализировано, казалось бы, ну куда ещё ... Но нужно оставаться живым на этой дороге... Многие зрители, которые видели наш спектакль не один раз, говорят: «Да, 15 лет назад что - то повеселее было». Так и они же другими были, и мы тоже... Но — одни из самых дорогих билетов в наш театр, оказывается, именно на «Крики из Одессы». Почему люди идут на это, почему зал полный, я не понимаю, иногда уходят, бывает. А иногда играешь, что- то тишина какая-то, что происходит? И вдруг все встают...
Мы занимаемся, в принципе, классическими темами: в этом спектакле - конфликт отцов и детей. В другом - другая тема, но они все - вечные. Зритель воспринимает условия игры: спасибо ему за это – хотя мы уже далеко не молодые. (5)
Спивак с группой единомышленников в своё время сделал спектакль «Дорогая Елена Сергеевна» - самый мой любимый спектакль в жизни, круче я до сих пор не видел вообще ничего... А сняли его, потому что артисты выросли из ролей. Был фестиваль одной пьесы спустя лет 15 после его закрытия, собрали специально золотой состав и один раз его сыграли — этих впечатлений я не забуду никогда... Взрослые артисты играли школьников! Они так точно изобразили свои наблюдения за молодыми людьми, что я не увидел никакого возраста. Вот вам и возраст. Когда спектакль как-то необыкновенно сделан, тогда неважны уже условности, года... К сожалению, ещё никто не изобрёл Инструкции по Постановке Гениального Спектакля.
-За роль Тартальи в «Короле-олене» в постановке Геннадия Тростянецкого вы получили диплом фестиваля «Театры Санкт-Петербурга — детям». Расскажите об этой роли.
-Это отдельная песня: три месяца работы с Геннадием Рафаиловичем я никогда в жизни не забуду. Он удивительный человек. Я, когда с ним работал, вообще ничего не понимал. Репетировали мы, в основном, самостоятельно. Геннадий Рафаилович нам давал задание, мы делали три месяца этюды, ничего из этого в спектакль не вошло. Мы изучали комедию дель арте, понимая, что профессиональные комедии делают люди, которые жизни кладут, чтобы вот так читать монолог и что-то там перекидывать при этом друг другу. То есть это самый настоящий, высококачественный цирк. Когда оставалось до премьеры недели три, ещё не было никакого распределения ролей, все мы репетировали всех персонажей. Для чего - непонятно, и до сих пор не очень понятно.(6)
Я уяснил, что надо делать ноги за три недели до премьеры. Извинился перед Геннадием Рафаиловичем, сказал, что больше не могу, так не не умею и не желаю работать по такой методике.
Он меня благополучно отпустил, но за четыре-пять дней до премьеры - наконец - то было распределение, и артисты уже начали репетировать на сцене - артист Евгений Титов умудрился заболеть ветрянкой, что ли. Премьеру нельзя было отменять, и меня пинком отправили в спектакль. Три дня мы с Андреем Кузнецовым, играющим короля Джерамо, не вылезали из театра.
Это стало практически лейтмотивом моей творческой жизни - у меня очень много вводов. В «Короле» ещё и костюмы не дай Бог, они были из клеёнки, с силиконовыми масками. Не дышат эти костюмы абсолютно, полтора часа на полусогнутых ногах... После премьеры у меня было ощущение, что меня палками поколотили. Мы - люди подневольные, нам ставится задача, и мы ее должны решить. Я стараюсь честно относиться ко всему, что делаю.
А Геннадий Рафаилович загоняет артистов в стрессовые обстоятельства, и они - хочешь, не хочешь - начинают заводиться. Не знаю, правильно это или неправильно, но я видел его другие спектакли, и это работает.
Я его, честно говоря, ненавидел, когда репетировал, но надо отдать должное: какой он рассказчик! Он - сам человек -театр. Он - явление в театральной жизни Петербурга, это однозначно.
-Вы играете Попугая в «Звериных историях». По требованию автора артистам нельзя одевать костюмы зверей. Как вы вживались в роль?
-Да, там еще нельзя кукарекать, гавкать, мяукать....Это отличная, необычно написанная, интересная, современная пьеса. Вот, кстати, большая проблема, мне кажется, в том, что нет хорошей современной драматургии - чтобы цепляло.(7)
Мы с Юлией Шубаревой сделали маленькую зарисовку из жизни простых людей. Сложность этого отрывка заключается в том, что мы в десять минут должны о всей их жизни рассказать: поэтому там все время такие гротесковые переключения - здесь я люблю, а здесь уже ненавижу. На мой взгляд, у меня ещё эта роль до конца не получилась: я чувствую юмор в тексте, а до зрителя его почему-то донести не могу. Сам же текст такой вкусный: «Я не понимаю, я не понимаю, я хочу жить по- другому, но я не могу». Смешно. А потом грустно. Получается история о простых людях со своими конфликтами, как в любой в семье, но надо все это спрессовать в 10 минут.
-Спектакли у вас идут на камерной сцене и на большой. Вам комфортнее где играть?
-Для каждой сцены - разные законы. На малой практически нет четвертой стены, зритель как будто сидит на сцене. Некоторым это нравится: сейчас же модны иммерсивные постановки, хочется потрогать артиста, может, поговорить, поучаствовать. Но не все спектакли смогли переехать на большую сцену, тот же «Король - олень», раз мы его сыграли там, но сразу поняли, что не получится или надо тогда переделывать постановку полностью под эту площадку. «Крики из Одессы» тоже работают по-настоящему только на малой сцене, что-то теряется, и все становится плоско.
Когда я на сцене, я зрителя не вижу. Это такое состояние публичного одиночества. Но, конечно, мы зрительный зал чувствуем. Наверное, самое интересное - психология зрительного зала. В будни зритель один, на выходных- другой, идёт дождь - все спят, и артисты тоже, и мы прекрасно друг друга чувствуем: господи, чего вас принесло сегодня сюда - мы мучаемся и мучаем друг друга. Или бывает какой-то невменяемый зрительный зал: палец покажи - все со смеху покатятся, в другой раз думаешь, что за ерунда - прекрасный спектакль, и ни одной зрительской реакции, а все какие-то внимательные сидят... В субботу зритель поживее, чем в воскресенье - понедельник же на носу. (8)
Новогодние зрители - это нечто особое: ну, чего вы второго января-то пришли?! Сидите дома с оливьешечкой, со стопочкой... Зрители, думаю, тоже чувствует артиста: иногда просто думаю, господи, зачем я вышел? - Нет сил, ничего нет. А зрителям нравится. Все люди, все живые.... -Не буду спрашивать какая роль любимая, это неправильно, но какая самая значимая, наиболее дорогая, которая, быть может, вам что-то дала, а может, отняла?
-Когда Валерий Александрович Кухарешин заболел, мне пришлось ввестись в «Вассу» на роль Прохора Железнова. Я когда услышал об этом, у меня волосы зашевелились: где я, и где Валера, мы вообще разные по природе. Вводился на стрессе. И только сейчас, спустя года полтора - два, начинаю получать удовольствие. Поначалу-то я ничего не понимал, думаю, господи боже, текст элементарно бы выучить, потому что это Горький. (9)
В «Дне свадьбы» у меня роль - не главная, но она для меня как для отца понятная. Насколько она значимая, сложно рассуждать, но я - сам отец.
Все это роли, от которых я получаю удовольствие. От матроса Панкрата из «Касатки» получаю удовольствие, хотя роль-то крошечная. В спектакле «Поздняя любовь» появляюсь только в начале и - получаю опять же колоссальное удовольствие от возможности играть купца Дороднова. Такой он основательный благодаря, царствие небесное, Владимиру Анатольевичу Туманову. Мне даже, когда ездили в Москву и в Малом театре играли этот спектакль, сказали: «Какой у вас интересный взгляд на персонажа. Он - не купец у вас, мы в нём увидели человека новой формации, он уже фабрикант, буржуин. Не так просто все, он уже ближе к товарищам из девяностых...» (10)
А вот если спросить у меня, были ли нелюбимые роли, так - были! Опять же, царствие небесное, у Владимира Анатольевича Туманова я не мог воспринимать Капитана в «Двенадцатой ночи».
Я спектакль смотрел несколько раз, ничего не понял, но смеялся. А вот играть в нем было невыносимо. Этот спектакль можно было разыграть на четырех человек: Костя Воробьёв, Серёжа Барковский, Ира Полянская и Рома Нечаев - такая четвёрка клоунов - шутников. Ну не понимал я, про что спектакль, что за тема там, что за персонаж у меня - отсюда и получается, наверное, нелюбовь к своим ролям: это когда ты не догоняешь. И никто тебе не может объяснить.
Вот за что я обожаю Семена Яковлевича, так за то, что лично мне он может найти какое-то одно такое слово, которое двинет всю роль. У меня долго не получался Прохор в «Вассе». И тут Семен Яковлевич говорит: «Ты понимаешь, он - живчик, он в этом болоте - единственный живчик». Я сразу все про Прохора понял. Может быть, не до конца и получается у меня Попугай, потому что не найдено вот такое ключевое слово. Кто он, этот Попугай - да, подкаблучник, да, уставший от жизни, от монотонности инженер: дом - работа, работа - дом, вот так вся жизнь проходит.Все, вроде бы, понятно. А вот что-то я все-таки не догоняю... Но я никогда не расстраиваюсь по этому поводу: что не получится сегодня, завтра точно получится, а, может, придёт ещё что-нибудь. А если не придёт, значит, не твое это вовсе.
-Начиная с 2000 года вы снимаетесь в кино. Как складывается ваш роман?
-Зритель меня на улице узнает по каким-то ролям, допустим, из «Чужого района» - была у меня там сквозная ролишка...
Сыграл я во вторых «Тайнах следствия» Костю Барракуду, наёмного убийцу. Казалось бы, что за роль... Но! - там был классный режиссер, который мне сказал: «Не надо никаких убийц, бандитов. За киллером началась охота, человек попал в беду»... Я говорю: «Ну, хоть немного бандитскую жилку подчеркнуть!» - «Не надо». Зато это выстрелило, как бомба.
Режиссёр перевернул персонажа, и это была первая работа, которую запомнил зритель: я там человека сыграл, не киллера.
Сценарий в кино - самое главное. Нет сценария - не будет никакого кино, никакой интересной истории, ничего, хоть убейся. Мы проходили это не раз. Либо надо сценарий переписывать на коленке, прямо на съёмочной площадке. Такой опыт тоже уже был.
Любой артист знает, что в театре - как в мастерской: ты пилишь свою болванку, оттачиваешь своё мастерство с утра до вечера, а в кино - снимают сливки. Когда надо снять за 12 часов смены 25 минут сценического материала - не разогнуться, даже задуматься некогда: свет, звук развели, все - уже стемнело. Все куда-то бегут... Так нынче снимается кино.
Ну, а с появлением в нашей жизни искусственного интеллекта, я думаю, театр скоро будет на вес золота: мы, наверное, свои лица будем просто продавать, а искусственный интеллект все сделает на компьютере. Роликов сейчас много: смотрю - Сергей Бодров и Виктор Цой вместе в под музыку в кадре общаются. Но вот в театре нас не заменить. Я думаю, что театр, правда, никуда не исчезнет. Мне очень нравится фраза Вячеслава Полунина: «Театр никогда не умрёт, потому что люди никогда не перестанут валять дурака». Любой момент у нас никогда не повторится, как невозможно войти в одну и то же реку. Вот за это, наверное, мы любим свою профессию. Мы выходим на сцену, как тореадоры на бой: «Возьму я сегодня зрительный зал или нет?». (11)
-Всегда удаётся или нет?
-Нет, иногда самого себя-то как бы в кучку собрать.
-Для вас лично театр - это...?
-Моя жизнь, правда, это моя жизнь. Нас как Семен Яковлевич воспитывал - мы уже говорили про это - надо заслужить право, чтобы высказаться. Мы почему так подолгу репетируем - бывает, что и по три года - потому что мысли как-то не всегда приходят сразу. Иногда приходится помучиться, подождать, может быть, как-то отстраниться. Может быть, ты получишь ответ на интересующий вопрос не в репетиционный, а на улице, когда идёшь, просто гуляя по Фонтанке.
Именно через призму театра я смотрю на жизнь. Мне очень нравится наблюдать жизнь, потому что она - лучший режиссёр: типажи, ситуации, истории - круче не придумаешь... На это мы должны обращать внимание как художники, чтобы потом показывать на сцене, и тогда зритель видит себя и понимает, что это - про него... ( 13)