ЕВГЕНИЙ КЛУБОВ: ОТ ПУБЛИЦИСТИКИ ДО АБСУРДА, ОТ ЛЕГКОГО ЖАНРА ДО КЛАССИКИ
Текст: Елена Боброва
45 лет - целая жизнь. Столько заслуженный артист Санкт-Петербурга Евгений Клубов служит в Молодежном театре на Фонтанке.
Сегодня его можно увидеть в роли трагически пронзительного Жевакина в «#Женитьба. НЕТ», сразу в двух ролях в «Абанамат!» по Довлатову. Он – и губернатор острова в «Жозефина и Наполеон», и раввин в «Иове». Священник в «Дон Кихоте» и комендант крепости в «Жаворонке». Слуга в «Стакане воды» и миллионер в «Школе налогоплательщиков».
Судьбе было угодно послать Евгению Михайловичу редкую удачу – актер, не покидая Молодежного театра, прошел «школу» трех режиссеров-личностей, чьи спектакли всегда будоражили театральный Ленинград/ Петербург – Владимир Малыщицкий, Ефим Падве, Семен Спивак. Режиссеры разных взглядов на театр, разных подходов к материалу, к артистам. И каждый из них для Евгения Клубова – это целый том воспоминаний, размышления. Частью из них актер поделился с журналом «Театр+».
МАЛЫЩИЦКИЙ
Моим педагогом, благодаря которому я узнал по-настоящему, что такое театр, был Владимир Афанасьевич Малыщицкий. Наш мастер курса Рубен Сергеевич Агамирзян отталкивался от системы Станиславского и учил ремеслу. А Владимир Афанасьевич учил нас в ремесле находить живое – то, что он находил у Ежи Гротовского, у Юрия Любимова. Мы очень любили Малыщицкого. Он всегда искал правду. В поисках правды он не брал абы какой материал. У него были авторы «одной группы крови» с ним – Александр Володин, Фазиль Искандер, Вячеслав Кондратьев, один из авторов «лейтенантской прозы». Помню пронзительный спектакль по его «Отпуск по ранению»: солдат приезжает после госпиталя в Москву и видит – работают рестораны, пивные, люди ходят в театр, кино. А он только что вернулся из ада и думает: «А как же мы победим?» Даже страшно, как современно это звучит сегодня...
Малыщицкий был такой летящий, что ли… Была в нем эта «инаковость». Не случайно его называли Дон Кихотом театра. Он нес свою идею, как испанский идальго. Надо вспомнить атмосферу эпохи застоя, чтобы осознать, как ему удавалось прорываться сквозь царящую унылость и нас заряжать своей публицистической энергией правдоискательства. Мы же своими руками построили театр на месте катка! Это был театр со студийным духом. На каждом спектакле, даже если не были в нем заняты, раздавали зрителям листочки: «Будьте добры, после просмотра поделитесь своим мнением». После мы собирали эти бумажки, и Малыщицкий, часов в одиннадцать-двенадцать вечера собирал нас: «Ну, давайте почитаем». Потом брал книгу: «Вот мне Володя Высоцкий прислал новую страницу из своего “Нерва”». И начинал читать. Признаюсь, иногда хотелось домой – еще ехать на метро, к тому же дети маленькие ждут. Но все вставало на места, когда мы выходили в «Сто братьев Бестужевых» и, держа фонари, произносили: «Пока свободою горим, пока сердца для чести живы, мой друг, отчизне посвятим души прекрасные порывы». Ночные беседы нужны были, чтобы эти слова звучали не пафосно, а шли изнутри. Малыщицкий закладывал в нас ту правду, которую хотел донести до зрителей. Но однажды история «студийности» нашего театра закончилась. Обстоятельства сегодня и вспоминать не хочется.
ПАДВЕ
Молодежный театр возглавил Ефим Падве… Ефим Михайлович, любимый ученик Георгия Товстоногова. Как мы его называли и называем – Фима… Талантливый и мужественный человек. И человек трагической судьбы. Нам было трудно – мы лишились своего «учителя», и к нам пришел художник совершенно другой эстетики, другого взгляда на театр. Потом стало ясно, что Падве еще сложнее. А когда Ефим Михайлович только пришел, он честно сказал нам: «Ребята, я вас не знаю. Но у меня есть одна идея». Ефим Михайлович решил оттолкнуться от того времени, когда Измайловский сад был превращен в театр «Буфф». Серебряный век, декаданс, немое кино – все это звучало так интригующе, особенно после аскетичной публицистики Малыщицкого. Зрителю тоже это пришлось по душе. На премьерные показы спектакля «Звучала музыка в саду» лишний билетик спрашивали у Техноложки, а у Измайловского сада дежурила конная милиция. Потом были спектакль по «Игроку» Достоевского, «Дорога на Литтл-Дот» по Стейнбеку, «Утиная охота» Вампилова. Оттолкнувшись от легкого жанра, Падве искал вместе с нами глубокие смыслы. И он, действительно, был учеником своего мастера Товстоногова. Мы в полной мере в этом убедились, когда начались «застольные периоды», где он методично разбирал каждый эпизод, для каждого персонажа стремился найти мотивацию поступков и действий. Это всегда был долгий и мучительный процесс, но, когда ты выходил на сцену, ты жил в этом пространстве. Помните, у Анатолия Эфроса была книжка «Репетиция – любовь моя»? Именно так – через муки к любви… Но критики «съели» Ефима Михайловича. Не простили ему легкости спектакля «Звучала музыка в саду», не простили, что он не был публицистом от театра. И однажды он пришел к нам перед самым отпуском и сказал: «Ребята, я подумал, и решил уйти. Хочу начать новый этап своей жизни. А к вам придет хороший режиссер, Семен Спивак». Сейчас, с высоты прошедших лет, я иногда думаю, что же мы все могли бы тогда сделать, чтобы остановить Падве…
СПИВАК
Однажды однокурсница Оля Феофанова пригласила меня на спектакль «Кабанчик» Молодого театра. Проходит совсем немного времени, и режиссер Молодого театра возглавляет наш театр. И началась новая история Молодежного театра на Фонтанке – с «Танго» Мрожека. Для меня этот спектакль – явление из ряда вон выходящее. Такое же состояние я испытал на «Серсо» Анатолия Васильева, хотя спектакли абсолютно разные. О «Серсо» говорили, что это не спектакль, а стихотворение о жизни. А у нас было «Танго» Мрожека. Спектакль стал легендой, кому посчастливилось его увидеть, вспоминают до сих пор свои впечатления. Мы тогда только-только начали постигать театр абсурда, но Спивак это делал по-своему, сочувственно к человеку. В этом его отличие от многих современных режиссеров – было и остается. Он не гонится за яркой формой ради формы: а давайте Гамлета оденем в шорты и майку-алкоголичку или, наоборот, поставим его на коньки или посадим в бассейн. Семену Яковлевичу важно понять, что хотел сказать автор пьесы. И при этом даже водевиль конца XVIII века «Своя семья, или Замужняя невеста» поднял до высоких человеческих тем… Буквально через пару лет после прихода к нам Семен Яковлевич поставил спектакль «Смерть Ван Халена». И там героиня Дарьи Юргенс говорила замечательную фразу «Свет идет впереди воздуха». То же самое можно сказать о спектаклях Спивака – «свет идет впереди воздуха». И в «черной фантасмагории» «Танго» Мрожека, и в булгаковских «Днях Турбиных», и в чеховских «Трех сестрах». И в глубокой и трагичной истории о быстротечности и хрупкости жизни в «Нашем городке» по Уайлдеру, в конце которого зрители сидят несколько минут замерев, и только потом раздаются аплодисменты. Ведь что такое «свет»? Это любовь. И это то, что необходимо зрителю. Для Семена Михайловича нет проходных ролей. Из персонажа второго, а то и третьего плана он умеет создать образ. Мой Робер де Бодрикур в «Жаворонке» по Аную был всего лишь эпизодом. Но за это время этот грубый солдафон, бабник, почти животное, должен был преобразиться, когда к нему приходила эта девочка, Жанна Д’Арк, и пробуждала в нем душу человеческую. В распоряжении исполнителей главных ролей весь спектакль. И на этом долгом пути, если что-то не задалось в самом начале или в какой-то сцене, актер или актриса может взять реванш в финале. А если выходишь на сцену в эпизоде, ты дорогу преображения должен пройти за короткое время. Для меня в этом и проявляется мастерство. Знаю немало артистов, которые играют главных героев, но «ломаются», когда им попадается маленькая характерная роль. Потому что это вообще другой жанр.
ВЕРСАЛЬСКАЯ ИСТОРИЯ
Мне постоянно достаются роли французов, англичан, а хочется какого-нибудь «маленького» человека из русской классики. Кого-то из персонажей Достоевского, например. Или даже советского колхозника. Я бы с удовольствием сыграл какого-нибудь шукшинского «чудика». Когда меньше всего ждал, пришла роль Фигаро. Мне уже было за 50, какой Фигаро – удивился я, когда Жан Даниэль Лаваль предложил мне эту роль. Мы же привыкли видеть Фигаро молодым, стремительным человеком, и сразу представляется Андрей Миронов в плучековской «Женитьбе Фигаро». Но мне предложили роль в «Севильском цирюльнике», а это совсем другое дело. И главное – режиссер хотел, чтобы мой Фигаро был «голосом» французского народа. Так что это был любопытный опыт. Во-первых, премьеру играли не где-нибудь, а в Версале. И это довольно странное ощущение – когда со сцены видишь королевскую ложу, а там фигуры Людовика XV и Марии-Антуанетты, – словно наблюдают за тобой, «представителем народа». Во-вторых, я впервые столкнулся с тем, что называется бульварным театром. И никакого Станиславского в помине нет, разумеется. Режиссер говорит: «Делайте так и так». «А почему? Что им движет, моим Фигаро?» – «Просто делайте так и так…». На этом режиссура заканчивалась, и я лишний раз убедился, что наш, русский психологический театр – лучший.